The more I love humanity in general, the less I love man in particular.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. · КНИГА ВТОРАЯ. · IV. МАЛОВЕРНАЯ ДАМА.

-- Да, но долго ли бы я могла выжить в такой жизни?-- горячо и почти как бы исступленно продолжала дама. -- Вот главнейший вопрос! Это самый мой мучительный из вопросов. Я закрываю глаза и спрашиваю сама себя: долго ли бы ты выдержала на этом пути? И если больной, язвы которого ты обмываешь, не ответит тебе тотчас же благодарностью, а напротив станет тебя же мучить капризами, не ценя и не замечая твоего человеколюбивого служения, станет кричать на тебя, грубо требовать, даже жаловаться какому-нибудь начальству (как и часто случается с очень страдающими) -- что тогда? Продолжится твоя любовь или нет? И вот -- представьте, я с содроганием это уже решила: если есть что-нибудь, что могло бы расхолодить мою "деятельную" любовь к человечеству тотчас же, то это единственно неблагодарность. Одним словом, я работница за плату, я требую тотчас же платы, то-есть похвалы себе и платы за любовь любовью. Иначе я никого не способна любить!

Она была в припадке самого искреннего самобичевания и, кончив, с вызывающею решимостью поглядела на старца.

-- Это точь-в-точь как рассказывал мне, давно уже, впрочем, один доктор, -- заметил старец. -- Человек был уже пожилой и бесспорно умный. Он говорил так же откровенно, как вы, хотя и шутя, но скорбно шутя; я, говорит, люблю человечество, но дивлюсь на себя самого: чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности, то-есть порознь, как отдельных лиц. В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству и может быть действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта. Чуть он близко от меня, и вот уж его личность давит мое самолюбие и стесняет мою свободу. В одни сутки я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом, другого за то, что у него насморк, и он беспрерывно сморкается. Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть-чуть лишь те ко мне прикоснутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в частности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще.

-- Но что же делать? Что же в таком случае делать? Тут надо в отчаяние придти?

-- Нет, ибо и того довольно, что вы о сем сокрушаетесь. Сделайте, что можете, и сочтется вам. У вас же много уже сделано, ибо вы могли столь глубоко и искренно сознать себя сами! Если же вы и со мной теперь говорили столь искренно для того, чтобы, как теперь от меня, лишь похвалу получить за вашу правдивость, то конечно ни до чего не дойдете в подвигах деятельной любви; так все и останется лишь в мечтах ваших, и вся жизнь мелькнет как призрак. Тут, понятно, и о будущей жизни забудете, и сами собой под конец как-нибудь успокоетесь.

PART I · Book II. An Unfortunate Gathering · Chapter IV. A Lady Of Little Faith · Constance Garnett

“Yes. But could I endure such a life for long?” the lady went on fervently, almost frantically. “That’s the chief question—that’s my most agonizing question. I shut my eyes and ask myself, ‘Would you persevere long on that path? And if the patient whose wounds you are washing did not meet you with gratitude, but worried you with his whims, without valuing or remarking your charitable services, began abusing you and rudely commanding you, and complaining to the superior authorities of you (which often happens when people are in great suffering)—what then? Would you persevere in your love, or not?’ And do you know, I came with horror to the conclusion that, if anything could dissipate my love to humanity, it would be ingratitude. In short, I am a hired servant, I expect my payment at once—that is, praise, and the repayment of love with love. Otherwise I am incapable of loving any one.”

She was in a very paroxysm of self-castigation, and, concluding, she looked with defiant resolution at the elder.

“It’s just the same story as a doctor once told me,” observed the elder. “He was a man getting on in years, and undoubtedly clever. He spoke as frankly as you, though in jest, in bitter jest. ‘I love humanity,’ he said, ‘but I wonder at myself. The more I love humanity in general, the less I love man in particular. In my dreams,’ he said, ‘I have often come to making enthusiastic schemes for the service of humanity, and perhaps I might actually have faced crucifixion if it had been suddenly necessary; and yet I am incapable of living in the same room with any one for two days together, as I know by experience. As soon as any one is near me, his personality disturbs my self-complacency and restricts my freedom. In twenty-four hours I begin to hate the best of men: one because he’s too long over his dinner; another because he has a cold and keeps on blowing his nose. I become hostile to people the moment they come close to me. But it has always happened that the more I detest men individually the more ardent becomes my love for humanity.’”

“But what’s to be done? What can one do in such a case? Must one despair?”

“No. It is enough that you are distressed at it. Do what you can, and it will be reckoned unto you. Much is done already in you since you can so deeply and sincerely know yourself. If you have been talking to me so sincerely, simply to gain approbation for your frankness, as you did from me just now, then of course you will not attain to anything in the achievement of real love; it will all get no further than dreams, and your whole life will slip away like a phantom. In that case you will naturally cease to think of the future life too, and will of yourself grow calmer after a fashion in the end.”