An 'extraordinary' man has the right to decide in his own conscience to overstep certain obstacles.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ · V

-- Да как же это? Быть не может, чтобы так! -- в недоумении бормотал Разумихин.

Раскольников усмехнулся опять. Он разом понял, в чем дело и на что его хотят натолкнуть; он помнил свою статью. Он решился принять вызов.

-- Это не совсем так у меня, -- начал он просто и скромно. -- Впрочем, признаюсь, вы почти верно ее изложили, даже, если хотите, и совершенно верно... (Ему точно приятно было согласиться, что совершенно верно). Разница единственно в том, что я вовсе не настаиваю, чтобы необыкновенные люди непременно должны и обязаны были творить всегда всякие бесчинства, как вы говорите. Мне кажется даже, что такую статью и в печать бы не пропустили. Я просто-запросто намекнул, что "необыкновенный" человек имеет право... то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует. Вы изволите говорить, что статья моя неясна; я готов ее вам разъяснить, по возможности. Я, может быть, не ошибусь, предполагая, что вам, кажется, того и хочется; извольте-с. По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан... устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству. Из этого, впрочем, вовсе не следует, чтобы Ньютон имел право убивать кого вздумается, встречных и поперечных, или воровать каждый день на базаре. Далее, помнится мне, я развиваю в моей статье, что все... ну, например, хоть законодатели и установители человечества, начиная с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и так далее, все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь. Замечательно даже, что большая часть этих благодетелей и установителей человечества были особенно страшные кровопроливцы. Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками, -- более или менее, разумеется. Иначе трудно им выйти из колеи, а оставаться в колее они, конечно, не могут согласиться, опять-таки по природе своей, а по-моему, так даже и обязаны не соглашаться. Одним словом, вы видите, что до сих пор тут нет ничего особенно нового. Это тысячу раз было напечатано и прочитано. Что же касается до моего деления людей на обыкновенных и необыкновенных, то я согласен, что оно несколько произвольно, но ведь я же на точных цифрах и не настаиваю. Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными. По-моему, они и обязаны быть послушными, потому что это их назначение, и тут решительно нет ничего для них унизительного. Второй разряд, все преступают закон, разрушители или склонны к тому, судя по способностям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, -- смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, -- это заметьте. В этом только смысле я и говорю в моей статье об их праве на преступление. (Вы припомните, у нас ведь с юридического вопроса началось). Впрочем, тревожиться много нечего: масса никогда почти не признает за ними этого права, казнит их и вешает (более или менее) и тем, совершенно справедливо, исполняет консервативное свое назначение, с тем, однако ж, что в следующих поколениях эта же масса ставит казненных на пьедестал и им поклоняется (более или менее). Первый разряд всегда -- господин настоящего, второй разряд -- господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели. И те, и другие имеют совершенно одинаковое право существовать. Одним словом, у меня все равносильное право имеют, и -- vive la guerre éternelle, 1 --до Нового Иерусалима, разумеется!

1 Да здравствует вековечная война (франц.)

-- Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?

PART III · CHAPTER V · Constance Garnett

“What do you mean? That can’t be right?” Razumihin muttered in bewilderment.

Raskolnikov smiled again. He saw the point at once, and knew where they wanted to drive him. He decided to take up the challenge.

“That wasn’t quite my contention,” he began simply and modestly. “Yet I admit that you have stated it almost correctly; perhaps, if you like, perfectly so.” (It almost gave him pleasure to admit this.) “The only difference is that I don’t contend that extraordinary people are always bound to commit breaches of morals, as you call it. In fact, I doubt whether such an argument could be published. I simply hinted that an ‘extraordinary’ man has the right... that is not an official right, but an inner right to decide in his own conscience to overstep... certain obstacles, and only in case it is essential for the practical fulfilment of his idea (sometimes, perhaps, of benefit to the whole of humanity). You say that my article isn’t definite; I am ready to make it as clear as I can. Perhaps I am right in thinking you want me to; very well. I maintain that if the discoveries of Kepler and Newton could not have been made known except by sacrificing the lives of one, a dozen, a hundred, or more men, Newton would have had the right, would indeed have been in duty-bound... to _eliminate_ the dozen or the hundred men for the sake of making his discoveries known to the whole of humanity. But it does not follow from that that Newton had a right to murder people right and left and to steal every day in the market. Then, I remember, I maintain in my article that all... well, legislators and leaders of men, such as Lycurgus, Solon, Mahomet, Napoleon, and so on, were all without exception criminals, from the very fact that, making a new law, they transgressed the ancient one, handed down from their ancestors and held sacred by the people, and they did not stop short at bloodshed either, if that bloodshed--often of innocent persons fighting bravely in defence of ancient law--were of use to their cause. It’s remarkable, in fact, that the majority, indeed, of these benefactors and leaders of humanity were guilty of terrible carnage. In short, I maintain that all great men or even men a little out of the common, that is to say capable of giving some new word, must from their very nature be criminals--more or less, of course. Otherwise it’s hard for them to get out of the common rut; and to remain in the common rut is what they can’t submit to, from their very nature again, and to my mind they ought not, indeed, to submit to it. You see that there is nothing particularly new in all that. The same thing has been printed and read a thousand times before. As for my division of people into ordinary and extraordinary, I acknowledge that it’s somewhat arbitrary, but I don’t insist upon exact numbers. I only believe in my leading idea that men are _in general_ divided by a law of nature into two categories, inferior (ordinary), that is, so to say, material that serves only to reproduce its kind, and men who have the gift or the talent to utter _a new word_. There are, of course, innumerable sub-divisions, but the distinguishing features of both categories are fairly well marked. The first category, generally speaking, are men conservative in temperament and law-abiding; they live under control and love to be controlled. To my thinking it is their duty to be controlled, because that’s their vocation, and there is nothing humiliating in it for them. The second category all transgress the law; they are destroyers or disposed to destruction according to their capacities. The crimes of these men are of course relative and varied; for the most part they seek in very varied ways the destruction of the present for the sake of the better. But if such a one is forced for the sake of his idea to step over a corpse or wade through blood, he can, I maintain, find within himself, in his conscience, a sanction for wading through blood--that depends on the idea and its dimensions, note that. It’s only in that sense I speak of their right to crime in my article (you remember it began with the legal question). There’s no need for much anxiety, however; the masses will scarcely ever admit this right, they punish them or hang them (more or less), and in doing so fulfil quite justly their conservative vocation. But the same masses set these criminals on a pedestal in the next generation and worship them (more or less). The first category is always the man of the present, the second the man of the future. The first preserve the world and people it, the second move the world and lead it to its goal. Each class has an equal right to exist. In fact, all have equal rights with me--and _vive la guerre éternelle_--till the New Jerusalem, of course!”

“Then you believe in the New Jerusalem, do you?”

“I do,” Raskolnikov answered firmly; as he said these words and during the whole preceding tirade he kept his eyes on one spot on the carpet.