I didn't kill a human being, I killed a principle!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ · VI

"Наполеон, пирамиды, Ватерлоо -- и тощая гаденькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, -- ну каково это переварить хоть бы Порфирию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика помешает: полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к "старушонке"! Эх, дрянь!.."

Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в лихорадочно-восторженное настроение.

"Старушонка вздор! -- думал он горячо и порывисто, -- старуха, пожалуй что, и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь... я переступить поскорее хотел... я не человека убил, я принцип убил! Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался... Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается... Принцип? За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый народ и торговый; "общим счастием" занимаются... Нет, мне жизнь однажды дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться "всеобщего счастья". Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить. Что ж? Я только не захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в ожидании "всеобщего счастия". "Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие и оттого ощущаю спокойствие сердца". Ха-ха! Зачем же вы меня-то пропустили? Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу... Эх, эстетическая я вошь, и больше ничего, -- прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный. -- Да, я действительно вошь, -- продолжал он, с злорадством прицепившись к мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, -- и уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, -- ха-ха! Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию -- ха-ха!)... Потому, потому я окончательно вошь, -- прибавил он, скрежеща зубами, -- потому что сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью! Да разве с этаким ужасом что-нибудь может сравниться! О, пошлость! О, подлость!.. О, как я понимаю "пророка", с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся "дрожащая" тварь! Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и -- не желай, потому -- не твое это дело!.. О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!"

Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись, неподвижный взгляд был устремлен в потолок.

"Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить... Давеча я подошел и поцеловал мать, я помню... Обнимать и думать, что если б она узнала, то... разве сказать ей тогда? От меня это станется... Гм! она должна быть такая же, как и я, -- прибавил он, думая с усилием, как будто борясь с охватывавшим его бредом. -- О, как я ненавижу теперь старушонку! Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась! Бедная Лизавета! Зачем она тут подвернулась!.. Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю, точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими... Милые!.. Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?.. Они всё отдают... глядят кротко и тихо... Соня, Соня! Тихая Соня!.."

PART III · CHAPTER VI · Constance Garnett

“No, those men are not made so. The real _Master_ to whom all is permitted storms Toulon, makes a massacre in Paris, _forgets_ an army in Egypt, _wastes_ half a million men in the Moscow expedition and gets off with a jest at Vilna. And altars are set up to him after his death, and so _all_ is permitted. No, such people, it seems, are not of flesh but of bronze!”

One sudden irrelevant idea almost made him laugh. Napoleon, the pyramids, Waterloo, and a wretched skinny old woman, a pawnbroker with a red trunk under her bed--it’s a nice hash for Porfiry Petrovitch to digest! How can they digest it! It’s too inartistic. “A Napoleon creep under an old woman’s bed! Ugh, how loathsome!”

At moments he felt he was raving. He sank into a state of feverish excitement. “The old woman is of no consequence,” he thought, hotly and incoherently. “The old woman was a mistake perhaps, but she is not what matters! The old woman was only an illness.... I was in a hurry to overstep.... I didn’t kill a human being, but a principle! I killed the principle, but I didn’t overstep, I stopped on this side.... I was only capable of killing. And it seems I wasn’t even capable of that... Principle? Why was that fool Razumihin abusing the socialists? They are industrious, commercial people; ‘the happiness of all’ is their case. No, life is only given to me once and I shall never have it again; I don’t want to wait for ‘the happiness of all.’ I want to live myself, or else better not live at all. I simply couldn’t pass by my mother starving, keeping my rouble in my pocket while I waited for the ‘happiness of all.’ I am putting my little brick into the happiness of all and so my heart is at peace. Ha-ha! Why have you let me slip? I only live once, I too want.... Ech, I am an æsthetic louse and nothing more,” he added suddenly, laughing like a madman. “Yes, I am certainly a louse,” he went on, clutching at the idea, gloating over it and playing with it with vindictive pleasure. “In the first place, because I can reason that I am one, and secondly, because for a month past I have been troubling benevolent Providence, calling it to witness that not for my own fleshly lusts did I undertake it, but with a grand and noble object--ha-ha! Thirdly, because I aimed at carrying it out as justly as possible, weighing, measuring and calculating. Of all the lice I picked out the most useless one and proposed to take from her only as much as I needed for the first step, no more nor less (so the rest would have gone to a monastery, according to her will, ha-ha!). And what shows that I am utterly a louse,” he added, grinding his teeth, “is that I am perhaps viler and more loathsome than the louse I killed, and _I felt beforehand_ that I should tell myself so _after_ killing her. Can anything be compared with the horror of that? The vulgarity! The abjectness! I understand the ‘prophet’ with his sabre, on his steed: Allah commands and ‘trembling’ creation must obey! The ‘prophet’ is right, he is right when he sets a battery across the street and blows up the innocent and the guilty without deigning to explain! It’s for you to obey, trembling creation, and not _to have desires_, for that’s not for you!... I shall never, never forgive the old woman!”

His hair was soaked with sweat, his quivering lips were parched, his eyes were fixed on the ceiling.

“Mother, sister--how I loved them! Why do I hate them now? Yes, I hate them, I feel a physical hatred for them, I can’t bear them near me.... I went up to my mother and kissed her, I remember.... To embrace her and think if she only knew... shall I tell her then? That’s just what I might do.... _H’m. She_ must be the same as I am,” he added, straining himself to think, as it were struggling with delirium. “Ah, how I hate the old woman now! I feel I should kill her again if she came to life! Poor Lizaveta! Why did she come in?... It’s strange though, why is it I scarcely ever think of her, as though I hadn’t killed her? Lizaveta! Sonia! Poor gentle things, with gentle eyes.... Dear women! Why don’t they weep? Why don’t they moan? They give up everything... their eyes are soft and gentle.... Sonia, Sonia! Gentle Sonia!”