Nothing in this world is harder than speaking the truth, nothing easier than flattery.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ · IV

-- Это не тот ли лакей, который вам после смерти трубку приходил набивать... еще сами мне рассказывали? -- раздражался всё более и более Раскольников.

Свидригайлов внимательно поглядел на Раскольникова, и тому показалось, что во взгляде этом блеснула мгновенно, как молния, злобная усмешка, но Свидригайлов удержался и весьма вежливо отвечал:

-- Это тот самый. Я вижу, что вас тоже всё это чрезвычайно интересует, и почту за долг, при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить ваше любопытство. Черт возьми! Я вижу, что действительно могу показаться кому-нибудь лицом романическим. Судите же, до какой степени я обязан после того благодарить покойницу Марфу Петровну за то, что она наговорила вашей сестрице обо мне столько таинственного и любопытного. Не смею судить о впечатлении; но, во всяком случае, это было для меня выгодно. При всем естественном отвращении ко мне Авдотьи Романовны и несмотря на мой всегдашний мрачный и отталкивающий вид, -- ей стало наконец жаль меня, жаль пропащего человека. А когда сердцу девушки станет жаль, то, уж разумеется, это для нее всего опаснее. Тут уж непременно захочется и "спасти", и образумить, и воскресить, и призвать к более благородным целям, и возродить к новой жизни и деятельности, -- ну, известно, что можно намечтать в этом роде. Я тотчас же смекнул, что птичка сама летит в сетку, и, в свою очередь, приготовился. Вы, кажется, хмуритесь, Родион Романыч? Ничего-с, дело, как вы знаете, обошлось пустяками. (Черт возьми, сколько я пью вина!) Знаете, мне всегда было жаль, с самого начала, что судьба не дала родиться вашей сестре во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного князька или там какого-нибудь правителя, или проконсула в Малой Азии. Она, без сомнения, была бы одна из тех, которые претерпели мученичество, и уж, конечно бы, улыбалась, когда бы ей жгли грудь раскаленными щипцами. Она бы пошла на это нарочно сама, а в четвертом и в пятом веках ушла бы в Египетскую пустыню и жила бы там тридцать лет, питаясь кореньями, восторгами и видениями. Сама она только того и жаждет, и требует, чтобы за кого-нибудь какую-нибудь муку поскорее принять, а не дай ей этой муки, так она, пожалуй, и в окно выскочит. Я слышал что-то о каком-то господине Разумихине. Он малый, говорят, рассудительный (что и фамилия его показывает, семинарист должно быть), ну так пусть и бережет вашу сестру. Одним словом, я, кажется, ее понял, что и считаю себе за честь. Но тогда, то есть в начале знакомства, сами знаете, бываешь всегда как-то легкомысленнее и глупее, смотришь ошибочно, видишь не то. Черт возьми, зачем же она так хороша? Я не виноват! Одним словом, у меня началось с самого неудержимого сладострастного порыва. Авдотья Романовна целомудренна ужасно, неслыханно и невиданно. (Заметьте себе, я вам сообщаю это о вашей сестре как факт. Она целомудренна, может быть, до болезни, несмотря на весь свой широкий ум, и это ей повредит). Тут у нас случилась одна девушка, Параша, черноокая Параша, которую только что привезли из другой деревни, сенная девушка, и которую я еще никогда не видывал, -- хорошенькая очень, но глупа до невероятности: в слезы, подняла вой на весь двор, и вышел скандал. Раз, после обеда, Авдотья Романовна нарочно отыскала меня одного в аллее в саду и с сверкающими глазами потребовала от меня, чтоб я оставил бедную Парашу в покое. Это был чуть ли не первый разговор наш вдвоем. Я, разумеется, почел за честь удовлетворить ее желанию, постарался прикинуться пораженным, смущенным, ну, одним словом, сыграл роль недурно. Начались сношения, таинственные разговоры, нравоучения, поучения, упрашивания, умаливания, даже слезы, -- верите ли, даже слезы! Вот до какой силы доходит у иных девушек страсть к пропаганде! Я, конечно, всё свалил на свою судьбу, прикинулся алчущим и жаждущим света и, наконец, пустил и ход величайшее и незыблемое средство к покорению женского сердца, средство, которое никогда и никого не обманет и которое действует решительно на всех до единой, без всякого исключения. Это средство известное -- лесть. Нет ничего в мире труднее прямодушия, и нет ничего легче лести. Если в прямодушии только одна сотая доля нотки фальшивая, то происходит тотчас диссонанс, а за ним -- скандал. Если же в лести даже всё до последней нотки фальшивое, и тогда она приятна и слушается не без удовольствия; хотя бы и с грубым удовольствием, но все-таки с удовольствием. И как бы ни груба была лесть, в ней непременно, по крайней мере, половина кажется правдою. И это для всех развитий и слоев общества. Даже весталку можно соблазнить лестью. А уж про обыкновенных людей и говорить нечего. Без смеху не могу себе припомнить, как один раз соблазнял я одну, преданную своему мужу, своим детям и своим добродетелям, барыню. Как это было весело и как мало было работы! А барыня действительно была добродетельна, по крайней мере по-своему. Вся моя тактика состояла в том, что я просто был каждую минуту раздавлен и падал ниц пред ее целомудрием. Я льстил безбожно, и только что, бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя, что это я вырвал его у нее силой, что она сопротивлялась, что она так сопротивлялась, что я наверное бы никогда ничего не получил, если б я сам не был так порочен; что она, в невинности своей, не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно, сама того не зная, не ведая, и прочее, и прочее. Одним словом, я достиг всего, а моя барыня оставалась в высшей степени уверена, что она невинна и целомудренна и исполняет все долги и обязанности, а погибла совершенно нечаянно. И как же она рассердилась на меня, когда я объявил ей в конце концов, что, по моему искреннему убеждению, она точно так же искала наслаждений, как и я. Бедная Марфа Петровна тоже ужасно поддавалась на лесть, и если бы только я захотел, то, конечно, отписал бы всё ее имение на себя еще при жизни. (Однако я ужасно много пью вина и болтаю). Надеюсь, что вы не рассердитесь, если я упомяну теперь, что тот же самый эффект начал сбываться и с Авдотьей Романовной. Да я сам был глуп и нетерпелив и всё дело испортил. Авдотье Романовне еще несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы этому? Одним словом, в них всё сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей наконец ненавистен. Нечего рассказывать подробности, но мы разошлись. Тут я опять сглупил. Пустился грубейшим образом издеваться насчет всех этих пропаганд и обращений; Параша опять выступила на сцену, да и не она одна, -- одним словом, начался содом. Ох, если бы вы видели, Родион Романыч, хоть раз в жизни глазки вашей сестрицы так, как они иногда умеют сверкать! Это ничего, что я теперь пьян и вот уже целый стакан вина выпил, я правду говорю; уверяю вас, что этот взгляд мне снился; шелест платья ее я уже наконец не мог выносить. Право, я думал, что со мною сделается падучая; никогда не воображал, что могу дойти до такого исступления. Одним словом, необходимо было помирится; но это было уже невозможно. И представьте себе, что я тогда сделал? До какой степени отупения бешенство может довести человека! Никогда не предпринимайте ничего в бешенстве, Родион Романыч. Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я не то хотел... но ведь не всё ли равно, если выражается то же понятие?), одним словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать, и вы (ах, черт, опять морщитесь...), я и решился предложить ей все мои деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург. Разумеется, я бы тут поклялся в вечной любви, блаженстве и прочее, и прочее. Верите ли, я до того тогда врезался, что скажи она мне: зарежь или отрави Марфу Петровну и женись на мне, -- это тотчас же было бы сделано! Но кончилось всё катастрофой, вам уже известною, и сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, -- что, в сущности, было бы то же самое, что и я предлагал. Так ли? Так ли? Ведь так? Я замечаю, что вы что-то очень внимательно стали слушать... интересный молодой человек...

Свидригайлов в нетерпении ударил кулаком по столу. Он раскраснелся. Раскольников видел ясно, что стакан или полтора шампанского, которые он выпил, отхлебывая неприметно, глотками, подействовали на него болезненно, -- и решился воспользоваться случаем. Свидригайлов был ему очень подозрителен.

-- Ну уж после этого я вполне убежден, что вы и сюда приехали, имея в виду мою сестру, -- сказал он Свидригайлову прямо и не скрываясь, чтоб еще более раздразнить его.

PART VI · CHAPTER IV · Constance Garnett

“Was that the footman who came to you after death to fill your pipe?... you told me about it yourself.” Raskolnikov felt more and more irritated.

Svidrigaïlov looked at him attentively and Raskolnikov fancied he caught a flash of spiteful mockery in that look. But Svidrigaïlov restrained himself and answered very civilly:

“Yes, it was. I see that you, too, are extremely interested and shall feel it my duty to satisfy your curiosity at the first opportunity. Upon my soul! I see that I really might pass for a romantic figure with some people. Judge how grateful I must be to Marfa Petrovna for having repeated to Avdotya Romanovna such mysterious and interesting gossip about me. I dare not guess what impression it made on her, but in any case it worked in my interests. With all Avdotya Romanovna’s natural aversion and in spite of my invariably gloomy and repellent aspect--she did at last feel pity for me, pity for a lost soul. And if once a girl’s heart is moved to _pity_, it’s more dangerous than anything. She is bound to want to ‘save him,’ to bring him to his senses, and lift him up and draw him to nobler aims, and restore him to new life and usefulness--well, we all know how far such dreams can go. I saw at once that the bird was flying into the cage of herself. And I too made ready. I think you are frowning, Rodion Romanovitch? There’s no need. As you know, it all ended in smoke. (Hang it all, what a lot I am drinking!) Do you know, I always, from the very beginning, regretted that it wasn’t your sister’s fate to be born in the second or third century A.D., as the daughter of a reigning prince or some governor or pro-consul in Asia Minor. She would undoubtedly have been one of those who would endure martyrdom and would have smiled when they branded her bosom with hot pincers. And she would have gone to it of herself. And in the fourth or fifth century she would have walked away into the Egyptian desert and would have stayed there thirty years living on roots and ecstasies and visions. She is simply thirsting to face some torture for someone, and if she can’t get her torture, she’ll throw herself out of window. I’ve heard something of a Mr. Razumihin--he’s said to be a sensible fellow; his surname suggests it, indeed. He’s probably a divinity student. Well, he’d better look after your sister! I believe I understand her, and I am proud of it. But at the beginning of an acquaintance, as you know, one is apt to be more heedless and stupid. One doesn’t see clearly. Hang it all, why is she so handsome? It’s not my fault. In fact, it began on my side with a most irresistible physical desire. Avdotya Romanovna is awfully chaste, incredibly and phenomenally so. Take note, I tell you this about your sister as a fact. She is almost morbidly chaste, in spite of her broad intelligence, and it will stand in her way. There happened to be a girl in the house then, Parasha, a black-eyed wench, whom I had never seen before--she had just come from another village--very pretty, but incredibly stupid: she burst into tears, wailed so that she could be heard all over the place and caused scandal. One day after dinner Avdotya Romanovna followed me into an avenue in the garden and with flashing eyes _insisted_ on my leaving poor Parasha alone. It was almost our first conversation by ourselves. I, of course, was only too pleased to obey her wishes, tried to appear disconcerted, embarrassed, in fact played my part not badly. Then came interviews, mysterious conversations, exhortations, entreaties, supplications, even tears--would you believe it, even tears? Think what the passion for propaganda will bring some girls to! I, of course, threw it all on my destiny, posed as hungering and thirsting for light, and finally resorted to the most powerful weapon in the subjection of the female heart, a weapon which never fails one. It’s the well-known resource--flattery. Nothing in the world is harder than speaking the truth and nothing easier than flattery. If there’s the hundredth part of a false note in speaking the truth, it leads to a discord, and that leads to trouble. But if all, to the last note, is false in flattery, it is just as agreeable, and is heard not without satisfaction. It may be a coarse satisfaction, but still a satisfaction. And however coarse the flattery, at least half will be sure to seem true. That’s so for all stages of development and classes of society. A vestal virgin might be seduced by flattery. I can never remember without laughter how I once seduced a lady who was devoted to her husband, her children, and her principles. What fun it was and how little trouble! And the lady really had principles--of her own, anyway. All my tactics lay in simply being utterly annihilated and prostrate before her purity. I flattered her shamelessly, and as soon as I succeeded in getting a pressure of the hand, even a glance from her, I would reproach myself for having snatched it by force, and would declare that she had resisted, so that I could never have gained anything but for my being so unprincipled. I maintained that she was so innocent that she could not foresee my treachery, and yielded to me unconsciously, unawares, and so on. In fact, I triumphed, while my lady remained firmly convinced that she was innocent, chaste, and faithful to all her duties and obligations and had succumbed quite by accident. And how angry she was with me when I explained to her at last that it was my sincere conviction that she was just as eager as I. Poor Marfa Petrovna was awfully weak on the side of flattery, and if I had only cared to, I might have had all her property settled on me during her lifetime. (I am drinking an awful lot of wine now and talking too much.) I hope you won’t be angry if I mention now that I was beginning to produce the same effect on Avdotya Romanovna. But I was stupid and impatient and spoiled it all. Avdotya Romanovna had several times--and one time in particular--been greatly displeased by the expression of my eyes, would you believe it? There was sometimes a light in them which frightened her and grew stronger and stronger and more unguarded till it was hateful to her. No need to go into detail, but we parted. There I acted stupidly again. I fell to jeering in the coarsest way at all such propaganda and efforts to convert me; Parasha came on to the scene again, and not she alone; in fact there was a tremendous to-do. Ah, Rodion Romanovitch, if you could only see how your sister’s eyes can flash sometimes! Never mind my being drunk at this moment and having had a whole glass of wine. I am speaking the truth. I assure you that this glance has haunted my dreams; the very rustle of her dress was more than I could stand at last. I really began to think that I might become epileptic. I could never have believed that I could be moved to such a frenzy. It was essential, indeed, to be reconciled, but by then it was impossible. And imagine what I did then! To what a pitch of stupidity a man can be brought by frenzy! Never undertake anything in a frenzy, Rodion Romanovitch. I reflected that Avdotya Romanovna was after all a beggar (ach, excuse me, that’s not the word... but does it matter if it expresses the meaning?), that she lived by her work, that she had her mother and you to keep (ach, hang it, you are frowning again), and I resolved to offer her all my money--thirty thousand roubles I could have realised then--if she would run away with me here, to Petersburg. Of course I should have vowed eternal love, rapture, and so on. Do you know, I was so wild about her at that time that if she had told me to poison Marfa Petrovna or to cut her throat and to marry herself, it would have been done at once! But it ended in the catastrophe of which you know already. You can fancy how frantic I was when I heard that Marfa Petrovna had got hold of that scoundrelly attorney, Luzhin, and had almost made a match between them--which would really have been just the same thing as I was proposing. Wouldn’t it? Wouldn’t it? I notice that you’ve begun to be very attentive... you interesting young man....”

Svidrigaïlov struck the table with his fist impatiently. He was flushed. Raskolnikov saw clearly that the glass or glass and a half of champagne that he had sipped almost unconsciously was affecting him--and he resolved to take advantage of the opportunity. He felt very suspicious of Svidrigaïlov.

“Well, after what you have said, I am fully convinced that you have come to Petersburg with designs on my sister,” he said directly to Svidrigaïlov, in order to irritate him further.