If one wanted to crush and destroy a man entirely, to inflict on him the most terrible punishment, one need only give him work of an absolutely, completely useless and meaningless character.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ · ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Но все, что я выжил в первые дни моей каторги, представляется мне теперь как будто вчера случившимся. Да так и должно быть.

Помню ясно, что с первого шагу в этой жизни поразило меня то, что я как будто и не нашел в ней ничего особенно поражающего, необыкновенного или, лучше сказать, неожиданного. Все это как будто и прежде мелькало передо мной в воображении, когда я, идя в Сибирь, старался угадать вперед мою долю. Но скоро бездна самых странных неожиданностей, самых чудовищных фактов начала останавливать меня почти на каждом шагу. И уже только впоследствии, уже довольно долго пожив в остроге, осмыслил я вполне всю исключительность, всю неожиданность такого существования и все более и более дивился на него. Признаюсь, что это удивление сопровождало меня во весь долгий срок моей каторги; я никогда не мог примириться с нею.

Первое впечатление мое, при поступлении в острог, вообще было самое отвратительное; но, несмотря на то, - странное дело! - мне показалось, что в остроге гораздо легче жить, чем я воображал себе дорогой. Арестанты, хоть и в кандалах, ходили свободно по всему острогу, ругались, пели песни, работали на себя, курили трубки, даже пили вино (хотя очень не многие), а по ночам иные заводили картеж. Самая работа, например, показалась мне вовсе не так тяжелою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы не столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она - принужденная, обязательная, из-под палки. Мужик на воле работает, пожалуй, и несравненно больше, иногда даже и по ночам, особенно летом; он работает на себя, работает с разумною целью, и ему несравненно легче, чем каторжному на вынужденной и совершенно для него бесполезной работе. Мне пришло раз на мысль, что если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы. Если теперешняя каторжная работа и безынтересна и скучна для каторжного, то сама по себе, как работа, она разумна: арестант делает кирпич, копает землю, штукатурит, строит; в работе этой есть смысл и цель. Каторжный работник иногда даже увлекается ею, хочет сработать ловчее, спорее, лучше. Но если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно, - я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячу преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки. Разумеется, такое наказание обратилось бы в пытку, в мщение и было бы бессмысленно, потому что не достигало бы никакой разумной цели. Но так как часть такой пытки, бессмыслицы, унижения и стыда есть непременно и во всякой вынужденной работе, то и каторжная работа несравненно мучительнее всякой вольной, именно тем, что вынужденная.

Впрочем, я поступил в острог зимою, в декабре месяце, и еще не имел понятия о летней работе, впятеро тяжелейшей. Зимою же в нашей крепости казенных работ вообще было мало. Арестанты ходили на Иртыш ломать старые казенные барки, работали по мастерским, разгребали у казенных зданий снег, нанесенный буранами, обжигали и толкли алебастр и проч. и проч. Зимний день был короток, работа кончалась скоро, и весь наш люд возвращался в острог рано, где ему почти бы нечего было делать, если б не случалось кой-какой своей работы. Но собственной работой занималась, может быть, только треть арестантов, остальные же били баклуши, слонялись без нужды по всем казармам острога, ругались, заводили меж собой интриги, истории, напивались, если навертывались хоть какие-нибудь деньги; по ночам проигрывали в карты последнюю рубашку, и все это от тоски, от праздности, от нечего делать. Впоследствии я понял, что, кроме лишения свободы, кроме вынужденной работы, в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все другие. Это: вынужденное общее сожительство. Общее сожительство, конечно, есть и в других местах; но в острог-то приходят такие люди, что не всякому хотелось бы сживаться с ними, и я уверен, что всякий каторжный чувствовал эту муку, хотя, конечно, большею частью бессознательно.

Также и пища показалась мне довольно достаточною. Арестанты уверяли, что такой нет в арестантских ротах европейской России. Об этом я не берусь судить: я там не был. К тому же многие имели возможность иметь собственную пищу. Говядина стоила у нас грош за фунт, летом три копейки. Но собственную пищу заводили только те, у которых водились постоянные деньги; большинство же каторги ело казенную. Впрочем, арестанты, хвалясь своею пищею, говорили только про один хлеб и благословляли именно то, что хлеб у нас общий, а не выдается с весу. Последнее их ужасало: при выдаче с весу треть людей была бы голодная; в артели же всем доставало. Хлеб наш был как-то особенно вкусен и этим славился во всем городе. Приписывали это удачному устройству острожных печей. Щи же были очень неказисты. Они варились в общем котле, слегка заправлялись крупой и, особенно в будние дни, были жидкие, тощие. Меня ужаснуло в них огромное количество тараканов. Арестанты же не обращали на это никакого внимания.

PART I. · FIRST IMPRESSIONS · anonymous translator (Everyman's Library)

During the first weeks, and naturally the early part of my imprisonment, made a deep impression on my imagination. The following years on the other hand are all mixed up together, and leave but a confused recollection. Certain epochs of this life are even effaced from my memory. I have kept one general impression of it, always the same; painful, monotonous, stifling. What I saw in experience during the first days of my imprisonment seems to me as if it had all taken place yesterday. Such was sure to be the case. I remember perfectly that in the first place this life astonished me by the very fact that it offered nothing particular, nothing extraordinary, or to express myself better, nothing unexpected. It was not until later on, when I had lived some time in the convict prison, that I understood all that was exceptional and unforeseen in such a life. I was astonished at the discovery. I will avow that this astonishment remained with me throughout my term of punishment. I could not decidedly reconcile myself to this existence.

First of all, I experienced an invincible repugnance on arriving; but oddly enough the life seemed to me less painful than I had imagined on the journey.

Indeed, prisoners, though embarrassed by their irons went to and fro in the prison freely enough. They insulted one another, sang, worked, smoked pipes, and drank spirits. There were not many drinkers all the same. There were also regular card parties during the night. The labour did not seem to me very trying; I fancied that it could not be the real “hard labour.” I did not understand till long afterwards why this labour was really hard and excessive. It was less by reason of its difficulty, than because it was forced, imposed, obligatory; and it was only done through fear of the stick. The peasant works certainly harder than the convict, for, during the summer, he works night and day. But it is in his own interest that he fatigues himself. His aim is reasonable, so that he suffers less than the convict who performs hard labour from which he derives no profit. It once came into my head that if it were desired to reduce a man to nothing--to punish him atrociously, to crush him in such a manner that the most hardened murderer would tremble before such a punishment, and take fright beforehand--it would be necessary to give to his work a character of complete uselessness, even to absurdity.

Hard labour, as it is now carried on, presents no interest to the convict; but it has its utility. The convict makes bricks, digs the earth, builds; and all his occupations have a meaning and an end. Sometimes, even the prisoner takes an interest in what he is doing. He then wishes to work more skilfully, more advantageously. But let him be constrained to pour water from one vessel into another, or to transport a quantity of earth from one place to another, in order to perform the contrary operation immediately afterwards, then I am persuaded that at the end of a few days the prisoner would strangle himself or commit a thousand crimes, punishable with death, rather than live in such an abject condition and endure such torments. It is evident that such punishment would be rather a torture, an atrocious vengeance, than a correction. It would be absurd, for it would have no natural end.

I did not, however, arrive until the winter--in the month of December--and the labour was then unimportant in our fortress. I had no idea of the summer labour--five times as fatiguing. The prisoners, during the winter season, broke up on the Irtitch some old boats belonging to the Government, found occupation in the workshops, took away the snow blown by hurricanes against the buildings, or burned and pounded alabaster. As the day was very short, the work ceased at an early hour, and every one returned to the convict prison, where there was scarcely anything to do, except the supplementary work which the convicts did for themselves.