If he had to remain standing on a square yard of space all his life, a thousand years, eternity, it were better to live so than to die at once! Only to live, to live and live! Life, whatever it may be!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ · VI

-- Нет уж, это что же, -- вдруг заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду. -- Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от одной только совести провалилась...

Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая девка, лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила и осуждала она спокойно и серьезно.

"Где это, -- подумал Раскольников, идя далее, -- где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, -- а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, -- и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, -- то лучше так жить, чем сейчас умирать!

Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить -- только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет", -- прибавил он через минуту.

Он вышел в другую улицу: "Ба! "Хрустальный дворец"! Давеча Разумихин говорил про "Хрустальный дворец". Только, чего бишь я хотел-то? Да, прочесть!.. Зосимов говорил, что в газетах читал..."

PART II · CHAPTER VI · Constance Garnett

“Ask for Duclida.”

“Well, that’s too much,” one of the women observed, shaking her head at Duclida. “I don’t know how you can ask like that. I believe I should drop with shame....”

Raskolnikov looked curiously at the speaker. She was a pock-marked wench of thirty, covered with bruises, with her upper lip swollen. She made her criticism quietly and earnestly. “Where is it,” thought Raskolnikov. “Where is it I’ve read that someone condemned to death says or thinks, an hour before his death, that if he had to live on some high rock, on such a narrow ledge that he’d only room to stand, and the ocean, everlasting darkness, everlasting solitude, everlasting tempest around him, if he had to remain standing on a square yard of space all his life, a thousand years, eternity, it were better to live so than to die at once! Only to live, to live and live! Life, whatever it may be!... How true it is! Good God, how true! Man is a vile creature!... And vile is he who calls him vile for that,” he added a moment later.

He went into another street. “Bah, the Palais de Cristal! Razumihin was just talking of the Palais de Cristal. But what on earth was it I wanted? Yes, the newspapers.... Zossimov said he’d read it in the papers. Have you the papers?” he asked, going into a very spacious and positively clean restaurant, consisting of several rooms, which were, however, rather empty. Two or three people were drinking tea, and in a room further away were sitting four men drinking champagne. Raskolnikov fancied that Zametov was one of them, but he could not be sure at that distance. “What if it is?” he thought.

“Will you have vodka?” asked the waiter.