It's life that matters, nothing but life — the process of discovering, the everlasting and perpetual process, not the discovery itself, at all.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ · V

О, неужели вы полагаете, что я не знаю, как унизил себя и без того уже моим "Объяснением"! Ну, кто же не сочтет меня за сморчка, не знающего жизни, забыв, что мне уже не восемнадцать лет; забыв, что так жить, как я жил в эти шесть месяцев, значит уже дожить до седых волос! Но пусть смеются и говорят, что всё это сказки. Я и вправду рассказывал себе сказки. Я наполнял ими целые ночи мои напролет; я их все припоминаю теперь.

Но неужели же мне их теперь опять пересказывать, -- теперь, когда уж и для меня миновала пора сказок? И кому же! Ведь я тешился ими тогда, когда ясно видел, что мне даже и грамматику греческую запрещено изучать, как раз было мне и вздумалось: "Еще до синтаксиса не дойду, как помру", -- подумал я с первой страницы и бросил книгу под стол. Она и теперь там валяется; я запретил Матрене ее подымать.

Пусть тот, кому попадется в руки мое "Объяснение" и у кого станет терпения прочесть его, сочтет меня за помешанного или даже за гимназиста, а вернее всего, за приговоренного к смерти, которому, естественно, стало казаться, что все люди, кроме него, слишком жизнью не дорожат, слишком дешево повадились тратить ее, слишком лениво, слишком бессовестно ею пользуются, а стало быть, все до единого недостойны ее! И что же? Я объявляю, что читатель мой ошибется и что убеждение мое совершенно независимо от моего смертного приговора. Спросите, спросите их только, как они все, сплошь до единого, понимают, в чем счастье? О, будьте уверены, что Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее; будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он провалился. Колумб помер, почти не видав его и, в сущности, не зная, что он открыл. Дело в жизни, в одной жизни, -- в открывании ее, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии! Но что говорить! Я подозреваю, что всё, что я говорю теперь, так похоже на самые общие фразы, что меня, наверно, сочтут за ученика низшего класса, представляющего свое сочинение на "восход солнца", или скажут, что я, может быть, и хотел что-то высказать, но при всем моем желании не сумел... "развиться". Но, однако ж, прибавлю, что во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то главного из вашей идеи. Но если и я теперь тоже не сумел передать всего того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что, достигнув моего теперешнего "последнего убеждения", я слишком, может быть, дорого заплатил за него; вот это-то я и считал необходимым, для известных мне целей, выставить на вид в моем "Объяснении".

Но, однако ж, я продолжаю".

VI

PART III · CHAPTER V · Constance Garnett

“Oh, no doubt you think I don’t know how I’ve humiliated myself as it is by my ‘Explanation’! Oh, every one of course will look upon me as a sniveller who knows nothing of life, forgetting that I’m not eighteen now, forgetting that to live as I have lived for these six months means as much as living to grey old age! But let them laugh and say that this is all fairy-tales. It’s true, I have told myself fairytales, I have filled whole nights in succession with them, I remember them all now.

“But is it for me to tell them now, now when the time for fairytales is over, even for me? And to whom? I amused myself with them when I saw clearly that I was forbidden even to learn the Greek grammar, as I once thought of doing. ‘T shall die before I get to the syntax,’ I thought at the first page, and threw the book under the table. It’s lying there still. ’ve forbidden Matryona to pick it up.

“Anyone into whose hands my ‘Explanation’ falls, and who has the patience to read it through, may look upon me as a madman, or as a schoolboy, or, more likely still, as a man condemned to death, for whom it’s natural to believe that every one else thinks too little of life and is apt to waste it too cheaply, and to use it too lazily, too shamelessly, that theyre none, not one of them, worthy of it. Well, I protest that my reader will be mistaken; and that my conviction has nothing to do with my being sentenced to death. Ask them, ask them what they all, every one of them understand by happiness. Oh, you may be sure that Columbus was happy not when he had discovered America, but when he was discovering it. Take my word for it, the highest moment of his happiness was just three days before the discovery of the New World, when the mutinous crew were on the point of returning to Europe in despair. It wasn’t the New World that mattered, even if it had fallen to pieces.

“Columbus died almost without seeing it; and not really knowing what he had discovered. It’s life that matters, nothing but life—the process of discovering, the everlasting and perpetual process, not the discovery itself, at all. But what’s the use of talking! I suspect that all I’m saying now 1s so like the usual commonplaces that I shall certainly be taken for a lower-form schoolboy sending in his essay on ‘sunrise,’ or they'll say perhaps that I had something to say, but that I did not know how to ‘explain’ it. But Pll add though that there is something at the bottom of every new human thought, every thought of genius, or even every earnest thought that springs up in any brain, which can never be communicated to others, even if one were to write volumes about it and were explaining one’s idea for thirty-five years; there’s something left which cannot be induced to emerge from your brain, and remains with you for ever; and with it you will die, without communicating to anyone perhaps, the most important of your ideas. But if I too have failed to convey all that has been tormenting me for the last six months, it will, anyway, be understood that I have paid very dearly for attaining my present ‘last conviction.’ This 1s what I felt necessary, for certain objects of my own, to put forward in my ‘Explanation.’ However, I will continue.”

CHAPTER VI