What if I were not to die! What if I could go back to life — what eternity! I would turn every minute into an age; I would lose nothing, I would count every minute as it passed.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ · V

-- Вы, может, и правы, -- улыбнулся князь, -- я действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и в самом деле мысль имею поучать... Это может быть; право, может быть.

-- И философия ваша точно такая же, как у Евлампии Николавны, -- подхватила опять Аглая, -- такая чиновница, вдова, к нам ходит, вроде приживалки. У ней вся задача в жизни -- дешевизна; только чтоб было дешевле прожить, только о копейках и говорит, и, заметьте, у ней деньги есть, она плутовка. Так точно и ваша огромная жизнь в тюрьме, а может быть, и ваше четырехлетнее счастье в деревне, за которое вы ваш город Неаполь продали, и, кажется, с барышом, несмотря на то что на копейки.

-- Насчет жизни в тюрьме можно еще и не согласиться, -- сказал князь, -- я слышал один рассказ человека, который просидел в тюрьме лет двенадцать; это был один из больных, у моего профессора и лечился. У него были припадки, он был иногда беспокоен, плакал и даже пытался раз убить себя. Жизнь его в тюрьме была очень грустная, уверяю вас, но, уж конечно, не копеечная. А всё знакомство-то у него было с пауком да с деревцем, что под окном выросло... Но я вам лучше расскажу про другую мою встречу прошлого года с одним человеком. Тут одно обстоятельство очень странное было, -- странное тем, собственно, что случай такой очень редко бывает. Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние впечатления, и я несколько раз начинал его вновь расспрашивать. Он помнил всё с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет. Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал двадцати семи лет, здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, -- так кто же? где же? Всё это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжеле, как беспрерывная мысль: "Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, -- какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!". Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили.

Князь вдруг замолчал; все ждали, что он будет продолжать и выведет заключение.

-- Вы кончили? -- спросила Аглая.

PART I · CHAPTER V · Constance Garnett

“And your philosophy is just like Yevlampia Nikolayevna’s,” Aglaia put in again. “She is the widow of a clerk, who comes to see us, rather like a poor relation. Cheapness is her one object in life—to live as cheaply as possible, and she talks of nothing but farthings. And yet she has money, you know; she 1s sly. That’s like your wealth of life in prison; perhaps, too, your four years of happiness in the country for which you bartered your Naples; and you seem to have gained by the bargain, though it was a petty one.”

“There may be two opinions about life in prison,” said Myshkin. “A man who spent twelve years in prison told me something. He was one of the invalids in the care of my professor. He had fits; he was sometimes restless, wept, and even tried to kill himself. His life in prison had been a very sad one, I assure you, but not at all petty. Yet he had no friends but a spider and a tree that grew under his window .... But I’d better tell you how I met another man last year. There was one very strange circumstance about it—strange because such things rarely happen. This man had once been led out with others to the scaffold and a sentence of death was read over him. He was to be shot for a political offence. Twenty moments later a reprieve was read to them, and they were condemned to another punishment instead. Yet the interval between those two sentences, twenty minutes or at least a quarter of an hour, he passed in the fullest conviction that he would die in a few minutes. I was always eager to listen when he recalled his sensations at that time, and I often questioned him about it. He remembered it all with extraordinary distinctness and used to say that he never would forget those minutes. Twenty paces from the scaffold, round which soldiers and other people were standing, there were three posts stuck in the ground, as there were several criminals. The three first were led up,

bound to the posts, the death-dress (a long white gown) was put on, and white caps were pulled over their eyes so that they should not see the guns; then a company of several soldiers was drawn up against each post. My friend was the eighth on the list, so he had to be one of the third set. The priest went to each in turn with a cross. He had only five minutes more to live. He told me that those five minutes seemed to him an infinite time, a vast wealth; he felt that he had so many lives left in those five minutes that there was no need yet to think of the last moment, so much so that he divided his time up. He set aside time to take leave of his comrades, two minutes for that; then he kept another two minutes to think for the last time; and then a minute to look about him for the last time. He remembered very well having divided his time like that. He was dying at twentyseven, strong and healthy. As he took leave of his comrades, he remembered asking one of them a somewhat irrelevant question and being particularly interested in the answer. Then when he had said good-bye, the two minutes came that he had set apart for thinking to himself. He knew beforehand what he would think about. He wanted to realise as quickly and clearly as possible how it could be that now he existed and was living and in three minutes he would be something—some one or something. But what? Where? He meant to decide all that in those two minutes! Not far off there was a church, and the gilt roof was glittermg in the bright sunshine. He remembered that he stared very persistently at that roof and the light flashing from it; he could not tear himself away from the light. It seemed to him that those rays were his new nature and that in three minutes he would somehow melt into them. . . . The uncertainty and feeling of aversion for that new thing which would be and was Just coming was awful. But he said that nothing was so dreadful at that time as the continual thought, ‘What if I were not to die! What if I could go back to life—what eternity! And it would all be mine! I would turn every minute into an age; I would lose nothing, I would count every minute as it passed, I would not waste one!’ He said that this idea turned to such a fury at last that he longed to be shot quickly.”

Myshkin suddenly ceased speaking; every one expected him to go on and draw some conclusion.

“Have you finished?” asked Aglaia.