The chief thing is to love others like yourself, that's the great thing, and that's everything; nothing else is wanted.

V

----------

Было уже утро, то есть еще не рассвело, но было около шестого часу. Я очнулся в тех же креслах, свечка моя догорела вся, у капитана спали, и кругом была редкая в нашей квартире тишина. Первым делом я вскочил в чрезвычайном удивлении; никогда со мной не случалось ничего подобного, даже до пустяков и мелочей: никогда еще не засыпал я, например, так в моих креслах. Тут вдруг, пока я стоял и приходил в себя, -- вдруг мелькнул передо мной мой револьвер, готовый, заряженный, -- но я в один миг оттолкнул его от себя! О, теперь жизни и жизни! Я поднял руки и воззвал к вечной истине; не воззвал, а заплакал; восторг, неизмеримый восторг поднимал все существо мое. Да, жизнь, и -- проповедь! О проповеди я порешил в ту же минуту и, уж конечно, на всю жизнь! Я иду проповедовать, я хочу проповедовать, -- что? Истину, ибо я видел ее, видел своими глазами, видел всю ее славу!

И вот с тех пор я и проповедую! Кроме того -- люблю всех, которые надо мной смеются, больше всех остальных. Почему это так -- не знаю и не могу объяснить, но пусть так и будет. Они говорят, что я уж п теперь сбиваюсь, то есть коль уж и теперь сбился так, что ж дальше-то будет? Правда истинная: я сбиваюсь, и, может быть, дальше пойдет еще хуже. И, уж конечно, собьюсь несколько раз, пока отыщу, как проповедовать, то есть какими словами и какими делами, потому что это очень трудно исполнить. Я ведь и теперь все это как день вижу, но послушайте: кто же не сбивается! А между тем ведь все идут к одному и тому же, по крайней мере все стремятся к одному и тому же, от мудреца до последнего разбойника, только разными дорогами. Старая это истина, но вот что тут новое: я и сбиться-то очень не могу. Потому что я видел истину, я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. А ведь они все только над этой верой-то моей и смеются. Но как мне не веровать: я видел истину, -- не то что изобрел умом, а видел, видел, и живой образ ее наполнил душу мою навеки. Я видел ее в такой восполненной целости, что не могу поверить, чтоб ее не могло быть у людей. Итак, как же я собьюсь? Уклонюсь, конечно, даже несколько раз, и буду говорить даже, может быть, чужими словами, но ненадолго: живой образ того, что я видел, будет всегда со мной и всегда меня поправит и направит. О, я бодр, я свеж, я иду, иду, и хотя бы на тысячу лет. Знаете, я хотел даже скрыть вначале, что я развратил их всех, но это была ошибка, -- вот уже первая ошибка! Но истина шепнула мне, что я лгу, и охранила меня и направила. Но как устроить рай -- я не знаю, потому что не умею передать словами. После сна моего потерял слова. По крайней мере, все главные слова, самые нужные. Но пусть: я пойду и все буду говорить, неустанно, потому что я все-таки видел воочию, хотя и не умею пересказать, что я видел. Но вот этого насмешники и не понимают: "Сон, дескать, видел, бред, галлюцинацию". Эх! Неужто это премудро? А они так гордятся! Сон? что такое сон? А наша-то жизнь не сон? Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!),--ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час -- все бы сразу устроилось! Главное -- люби других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только -- старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же! "Сознание жизни выше жизни, знание законов счастья--выше счастья" -- вот с чем бороться надо! И буду. Если только все захотят, то сейчас все устроится.

--------

А ту маленькую девочку я отыскал... И пойду! И пойду!

V · Constance Garnett

* * * * *

It was morning, that is, it was not yet daylight, but about six o'clock. I woke up in the same arm-chair; my candle had burnt out; every one was asleep in the captain's room, and there was a stillness all round, rare in our flat. First of all I leapt up in great amazement: nothing like this had ever happened to me before, not even in the most trivial detail; I had never, for instance, fallen asleep like this in my arm-chair. While I was standing and coming to myself I suddenly caught sight of my revolver lying loaded, ready--but instantly I thrust it away! Oh, now, life, life! I lifted up my hands and called upon eternal truth, not with words but with tears; ecstasy, immeasurable ecstasy flooded my soul. Yes, life and spreading the good tidings! Oh, I at that moment resolved to spread the tidings, and resolved it, of course, for my whole life. I go to spread the tidings, I want to spread the tidings--of what? Of the truth, for I have seen it, have seen it with my own eyes, have seen it in all its glory.

And since then I have been preaching! Moreover I love all those who laugh at me more than any of the rest. Why that is so I do not know and cannot explain, but so be it. I am told that I am vague and confused, and if I am vague and confused now, what shall I be later on? It is true indeed: I am vague and confused, and perhaps as time goes on I shall be more so. And of course I shall make many blunders before I find out how to preach, that is, find out what words to say, what things to do, for it is a very difficult task. I see all that as clear as daylight, but, listen, who does not make mistakes? And yet, you know, all are making for the same goal, all are striving in the same direction anyway, from the sage to the lowest robber, only by different roads. It is an old truth, but this is what is new: I cannot go far wrong. For I have seen the truth; I have seen and I know that people can be beautiful and happy without losing the power of living on earth. I will not and cannot believe that evil is the normal condition of mankind. And it is just this faith of mine that they laugh at. But how can I help believing it? I have seen the truth--it is not as though I had invented it with my mind, I have seen it, seen it, and _the living image_ of it has filled my soul for ever. I have seen it in such full perfection that I cannot believe that it is impossible for people to have it. And so how can I go wrong? I shall make some slips no doubt, and shall perhaps talk in second-hand language, but not for long: the living image of what I saw will always be with me and will always correct and guide me. Oh, I am full of courage and freshness, and I will go on and on if it were for a thousand years! Do you know, at first I meant to conceal the fact that I corrupted them, but that was a mistake--that was my first mistake! But truth whispered to me that I was _lying_, and preserved me and corrected me. But how establish paradise--I don't know, because I do not know how to put it into words. After my dream I lost command of words. All the chief words, anyway, the most necessary ones. But never mind, I shall go and I shall keep talking, I won't leave off, for anyway I have seen it with my own eyes, though I cannot describe what I saw. But the scoffers do not understand that. It was a dream, they say, delirium, hallucination. Oh! As though that meant so much! And they are so proud! A dream! What is a dream? And is not our life a dream? I will say more. Suppose that this paradise will never come to pass (that I understand), yet I shall go on preaching it. And yet how simple it is: in one day, _in one hour_ everything could be arranged at once! The chief thing is to love others like yourself, that's the great thing, and that's everything; nothing else is wanted--you will find out at once how to arrange it all. And yet it's an old truth which has been told and retold a billion times--but it has not formed part of our lives! The consciousness of life is higher than life, the knowledge of the laws of happiness is higher than happiness--that is what one must contend against. And I shall. If only every one wants it, it can all be arranged at once.

* * * * *

And I tracked out that little girl ... and I shall go on and on!